![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Впервые увидев его, я подумала, что именно так должен выглядеть какой-нибудь скандинавский бог. Высокий, светлоглазый, с длинными вьющимися волосами цвета майского меда, он не просто выделялся из толпы. Толпа расступалась, просто исчезала, он затмевал собой… В нем было что-то женское, какая-то капризность и манерность, белая кожа и девичий нежный румянец. А в глазах настоящая сталь с легким отблеском безумия…
Я помню его комнату в коммуналке, окно, выходящее на глухую стену из ракушняка, дверь, завешенную тяжелой бархатной портьерой, пылинки, танцующие в солнечных лучах, плакаты Пинк Флойда на стенах, репродукции Рериха. Там был особенный запах, слегка застоявшийся, запах тибетских ароматических палочек и травы, которую курили здесь часто и со вкусом. Он вообще все делал со вкусом, этот эстет. Если курить, то из маленького кальяна, лежа на широкой низкой софе с томиком стихов, под Гребенщикова. Или слушать Пинк Флойд на виниле и читать вслух Гумилева… Если идти куда-то то только в ОСОБЕННОЕ место. Он так и говорил: "Я отведу тебя в особенное место…"
Между нами существовала какая-то особая связь. Мы проживали совершенно разные параллельные жизни. Но в какой-то миг мы сходились и не могли уже расстаться. Мы не говорили никаких слов, не давали никаких обещаний, не делили постель и деньги. Мы были близки настолько, насколько это вообще возможно. Он учил меня Чувствовать, я учила его Анализировать. Это была бессмысленная трата времени, но это давало нам иллюзию изменения себя и мира вокруг.
Он всегда и везде был чужим. Чужим на шумных вечеринках, где он, не пьющий ничего спиртного и строго соблюдающий цветность пищи, читал пьяной толпе Бродского. Он был чужим в своей мрачноватой квартире. Он был чужим в мире якорей и обязательств. Ничто не могло его удержать, никто не мог им завладеть… Единственное, чему он подчинялся и поклонялся - горы. Только там он чувствовал себя по-настоящему свободным.
Он показал мне Москву, такую, которую я больше никогда не видела. Я искала эти кафе и дома потом, но не находила. Да и здесь, в Одессе, он ухитрялся поразить меня. Мы пили ночью глинтвейн в Музее частных коллекций (там работал реставратором его друг), мы ходили по пятницам послушать джаз в "Рэгтайм" (жаль, но этот джаз-клуб уже давно закрыт), мы ходили по каким-то мастерским художников, подвалам, где играли музыканты, по коммунальным квартирам, чужим кухням. И все это было наполнено дымом, винными парами, рефлексирующими интеллигентами, философствованиями, разговорами, разговорами, разговорами… мы плели словесные сети, сами путались в них, терялись в пространстве и времени. Иногда мне казалось, что мы с ним живем в каком-то параллельном мире. Вот утро, универ, семья, потом наступает вечер и все исчезает. Появляется какой-то другой город, другие люди, другие тропы, другие мыли, иначе течет время…
Он приносил с собой свет и легкость, какую-то особенную свежесть воздуха и простоту отношения к жизни. Он не был обременен ничем, он легко и стремительно срывался с места и летел, летел… Он мог исчезнуть, вернуться через две недели, как через 2 часа. Он мог отключить телефон и проваляться лицом к стене несколько дней. Тогда я приходила с новой книгой и чем-то сладким. И уже через полчаса он несся по каким-то своим, одному ему понятным, делам.
У него был потрясающий французский. Я любила слушать нежное воркование его "ррр", а он пел мне французские песни.
Я не могла представить его взрослым, старым, отцом или мужем. Он был ничей. На него нельзя было одеть цепи, нельзя было сдержать его полет. Так мне казалось…
Он уехал в Москву. Мне было страшно за него, Москва - не место для свободных птиц. Но он справился. Или сломался, не знаю, как точнее… Он изменил себя, нашел постоянную работу, срезал кудри, научился считать деньги и обращать на них внимание, завел постоянную подругу, которая пекла ему пирожки… Только две вещи остались неизменными: горы и 20 января в Одессе. Он приезжал обязательно. Это были его якоря…
Когда мы виделись в последний раз, он показался мне чужим. Он был все так же красив, звонок, но во взгляде появилась тяжесть, в движениях - скованность. Даже его белые крылья казались серыми и безжизненными. Ветер не входил в комнату вместе с ним..
Я узнала, что его больше нет, очень глупо. Мне говорили знакомые, но я отмахивалась, не верила, писала ему письма. А потом прочла в газете, что ему присвоено звание чемпиона по альпинизму, посмертно. Я не могла этого понять и осознать. Наш общий друг повел меня на кладбище. Там я не могла понять, зачем его, дитя ветра и неба, замуровали в мрамор. Но пришло понимание того, что камни - это для нас, привязанных к земле. А он вольным ветром остался там, на Кавказе, в этой лавине. Он постиг ее мощь и стал свободен.
Лети, свободный и прекрасный! Ты очень ярко жил и слишком быстро сгорел. Легкий как перышко, светлый как луч, чистый как слеза, прозрачный как морозный горный воздух. Ты был моим камертоном, под тебя настраивалась моя жизнь и не только моя. Ты сиял и дарил этот свет окружающим… Лети!!
Я помню его комнату в коммуналке, окно, выходящее на глухую стену из ракушняка, дверь, завешенную тяжелой бархатной портьерой, пылинки, танцующие в солнечных лучах, плакаты Пинк Флойда на стенах, репродукции Рериха. Там был особенный запах, слегка застоявшийся, запах тибетских ароматических палочек и травы, которую курили здесь часто и со вкусом. Он вообще все делал со вкусом, этот эстет. Если курить, то из маленького кальяна, лежа на широкой низкой софе с томиком стихов, под Гребенщикова. Или слушать Пинк Флойд на виниле и читать вслух Гумилева… Если идти куда-то то только в ОСОБЕННОЕ место. Он так и говорил: "Я отведу тебя в особенное место…"
Между нами существовала какая-то особая связь. Мы проживали совершенно разные параллельные жизни. Но в какой-то миг мы сходились и не могли уже расстаться. Мы не говорили никаких слов, не давали никаких обещаний, не делили постель и деньги. Мы были близки настолько, насколько это вообще возможно. Он учил меня Чувствовать, я учила его Анализировать. Это была бессмысленная трата времени, но это давало нам иллюзию изменения себя и мира вокруг.
Он всегда и везде был чужим. Чужим на шумных вечеринках, где он, не пьющий ничего спиртного и строго соблюдающий цветность пищи, читал пьяной толпе Бродского. Он был чужим в своей мрачноватой квартире. Он был чужим в мире якорей и обязательств. Ничто не могло его удержать, никто не мог им завладеть… Единственное, чему он подчинялся и поклонялся - горы. Только там он чувствовал себя по-настоящему свободным.
Он показал мне Москву, такую, которую я больше никогда не видела. Я искала эти кафе и дома потом, но не находила. Да и здесь, в Одессе, он ухитрялся поразить меня. Мы пили ночью глинтвейн в Музее частных коллекций (там работал реставратором его друг), мы ходили по пятницам послушать джаз в "Рэгтайм" (жаль, но этот джаз-клуб уже давно закрыт), мы ходили по каким-то мастерским художников, подвалам, где играли музыканты, по коммунальным квартирам, чужим кухням. И все это было наполнено дымом, винными парами, рефлексирующими интеллигентами, философствованиями, разговорами, разговорами, разговорами… мы плели словесные сети, сами путались в них, терялись в пространстве и времени. Иногда мне казалось, что мы с ним живем в каком-то параллельном мире. Вот утро, универ, семья, потом наступает вечер и все исчезает. Появляется какой-то другой город, другие люди, другие тропы, другие мыли, иначе течет время…
Он приносил с собой свет и легкость, какую-то особенную свежесть воздуха и простоту отношения к жизни. Он не был обременен ничем, он легко и стремительно срывался с места и летел, летел… Он мог исчезнуть, вернуться через две недели, как через 2 часа. Он мог отключить телефон и проваляться лицом к стене несколько дней. Тогда я приходила с новой книгой и чем-то сладким. И уже через полчаса он несся по каким-то своим, одному ему понятным, делам.
У него был потрясающий французский. Я любила слушать нежное воркование его "ррр", а он пел мне французские песни.
Я не могла представить его взрослым, старым, отцом или мужем. Он был ничей. На него нельзя было одеть цепи, нельзя было сдержать его полет. Так мне казалось…
Он уехал в Москву. Мне было страшно за него, Москва - не место для свободных птиц. Но он справился. Или сломался, не знаю, как точнее… Он изменил себя, нашел постоянную работу, срезал кудри, научился считать деньги и обращать на них внимание, завел постоянную подругу, которая пекла ему пирожки… Только две вещи остались неизменными: горы и 20 января в Одессе. Он приезжал обязательно. Это были его якоря…
Когда мы виделись в последний раз, он показался мне чужим. Он был все так же красив, звонок, но во взгляде появилась тяжесть, в движениях - скованность. Даже его белые крылья казались серыми и безжизненными. Ветер не входил в комнату вместе с ним..
Я узнала, что его больше нет, очень глупо. Мне говорили знакомые, но я отмахивалась, не верила, писала ему письма. А потом прочла в газете, что ему присвоено звание чемпиона по альпинизму, посмертно. Я не могла этого понять и осознать. Наш общий друг повел меня на кладбище. Там я не могла понять, зачем его, дитя ветра и неба, замуровали в мрамор. Но пришло понимание того, что камни - это для нас, привязанных к земле. А он вольным ветром остался там, на Кавказе, в этой лавине. Он постиг ее мощь и стал свободен.
Лети, свободный и прекрасный! Ты очень ярко жил и слишком быстро сгорел. Легкий как перышко, светлый как луч, чистый как слеза, прозрачный как морозный горный воздух. Ты был моим камертоном, под тебя настраивалась моя жизнь и не только моя. Ты сиял и дарил этот свет окружающим… Лети!!
